Архив номеров НиТ

Теплый снег

Номер журнала: 

Рогульского спасла быстрота реакции. Едва успев осознать, что мягкой посадки не получится, он нырнул в аварийный отсек. Коротко клацнула автоматически закрывшаяся дверь, и тут же по корпусу корабля словно ударили тысячетонной кувалдой. Пол вздыбился, и Рогульского отбросило к стене, вжало в ее упругую обивку из пенолироновых подушечек. Новый удар, еще сильнее прежнего, швырнул его обратно.

В недрах корабля что-то рвалось, лязгало и скрежетало, но это были уже последние конвульсии пораженного насмерть исполина. Он оказался невероятно живуч: его могучее бронированное тело продолжало вздрагивать даже после того, как умерли все звуки. Затем прекратилась и вибрация...

Выждав еще минут десять, Рогульский рискнул покинуть свое убежище. Открывшееся зрелище превзошло его худшие ожидания. Взрывом почти полностью выжгло энергетический отсек, вспороло корпуса приборов и раскидало их микроэлектронные внутренности по коридорам. Мозг корабля — сложная система биокристаллов — был безжалостно раздавлен рваными кромками искореженных переборок. Гиперпространственный передатчик представлял собой груду лома.

Но самое страшное ожидало Рогульского впереди.

Он с трудом заставил себя подойти к развороченной, превратившейся в застывшие стальные лохмотья, двери анабиозной камеры.

Жанна и Виктор были мертвы. Последнюю паутинку надежды оборвал физиодатчик — простейший и потому уцелевший в металлическом и пластмассовом крошеве медицинский прибор. Холодные зеленые светлячки букв на экране сложились в приговор: «Необратимая остановка всех жизненных процессов. Возможна консервация с целью предотвращения распада тканей».

В сущности, рассчитывать на иной диагноз и не приходилось. Анабиозные ванны, треснувшие в нескольких местах, были сброшены с оснований; прозрачный желеобразный наполнитель медленно вытекал через пробоины; трубочки жизнеобеспечения, вырванные из гнезд, сочились ручейками разноцветных растворов.

Жанна, казалось, все еще спала в анабиозе. Ее безмятежное лицо, обрамленное мягкими пепельными локонами, ничуть не изменилось.

Рогульский взялся рукой за горло, словно пытаясь протолкнуть засевший в нем твердый угловатый комок.

— Жанна, — хрипло произнес он и сделал шаг к разбитой ванне. Ему все еще не верилось в реальность происшедшего, он не был готов принять в себя боль дикой, невозможной утраты. Но боль пришла.

— Жанна! — Рогульский изо всех сил рванул куртку на груди, как будто надеялся разорвать сверхпрочную ткань, а вместе с ней и кожу, чтобы, покинув прежнюю оболочку, родиться заново, в другом мире, где на тебя не смотрят неподвижно и бесстрастно мертвые глаза любимой. Еще мгновение — и Рогульский рухнул бы на пол, припав к стенке ванны-саркофага. Но он сдержал этот порыв, больно, до хруста, сжав правой рукой кисть левой.

«Возможна консервация», — всплыла в мозгу строка из приговора, и Рогульский начал действовать. Он осмотрел приборы и убедился, что не все из них безнадежны.

Анабиозная масса — капризная субстанция. Она живет, дышит, получает из регенератора питательные вещества, отправляет туда продукты распада. Стоит прервать эту цепочку обменов — и чудодейственное желе прекращает функционировать, обрекая на быструю смерть погруженного в него человека.

Консервант же — довольно простая жидкость. Мертвые организмы могут сохраняться в нем практически вечно. Но только мертвые… В консервант, как правило, отправляли добытые во время экспедиций образчики флоры и фауны.

Счет шел на минуты. Рогульский извлек Жанну и Виктора из опутанных шлангами капсул с прозрачными лицевыми щитками, заварил пробоины в пластике ванн, затем, подогрев анабиозную массу, превратил ее в пар и тут же пустил консервант. Наконец золотистая жидкость сомкнулась над телами погибших.

Рогульский подошел к саркофагу Виктора, уже закрытому герметичной крышкой, вгляделся в красивые, почти юношеские, черты его лица, затем повернулся к Жанне. Она лежала обнаженная, скрестив руки на груди, и, казалось, блаженствовала, боясь пошевелиться, чтобы не выплыть из нирваны.

Рогульский впервые видел ее такой, без клочка одежды, но представлял — бессчетное множество раз, то в воспаленных безудержных мечтах, то во снах — плотских и зримых, когда не можешь и не хочешь верить в иллюзорность созданного угодливым воображением. Однако раскованные фантазии не могли сбыться наяву — Жанна была подругой Виктора и принадлежала только ему.

Рогульский все стоял и смотрел. И вдруг ощущение того, что это прекрасное юное тело все еще хранит тепло жизни, пропало. Девушка превратилась в произведение искусства, изящную статуэтку, выточенную мастером-чародеем из цельной глыбы янтаря.

Рогульский судорожно сглотнул и отвернулся. На плохо сгибающихся ногах прошелся по камере, и взгляд его наткнулся на маленькую ванночку, расколотую пополам. Капсула лежала рядом. С нее, дрожа, сползали студенистые потеки наполнителя.

«Ролли, — вяло подумал Рогульский. — Значит, и ты, песик, тоже… У меня не осталось никого. Даже твою лохматую морду я не смогу потрепать, когда мне вдруг захочется взвыть от тоски…»

Он вынул собаку из капсулы и положил на пол. Можно было погрузить Ролли в консервант, но стоило ли? «Похороню на планете, — решил Рогульский. — Потом. Я еще не все осмотрел.»

Он заглянул в трюм. Большая часть конструкций, предназначенных для строительства базы, была исковеркана взрывом, но из того, что осталось, мог получиться вполне приличный, даже просторный домик. А роботы, находившиеся во втором отделении трюма, вообще почти не пострадали. С такой армией можно было выжить и в более суровых условиях, чем эта уединенная планетка — спутник остывающего светила в созвездии Зайца. Тем более, что через три, максимум через четыре месяца с Земли прилетит корабль. Он доставит на базу, которая к этому времени должна быть построена, группу ученых.

Маленькое красное солнце тлело сквозь жидкие хлопья буроватых облаков. Из-за скудного освещения поверхность планеты — неровная, в бесформенных каменных складках — казалась обиталищем кошмарной нечисти, прячущейся в чернильных лужах почти неподвижных теней. Среди этой воображаемой жути приземистый купол возведенного за пару дней дома был олицетворением всего земного, надежного и прочного, настоящей цитаделью, неприступной для сумеречных страхов.

Сооружая дом, роботы перенесли в него с корабля все, что еще работало или могло быть отремонтировано. Так Рогульский обзавелся самым необходимым — синтезатором пищи, обогревательной установкой и целым блоком резервных энергетических батарей. Настоящим подарком судьбы было то, что воздух планеты мало отличался от земного. Однако в остальном этот мир вряд ли мог считаться удачной находкой. Ночью здесь царил леденящий холод, днем температура не превышала ноля. Животных Рогульский не обнаружил, редкие растения с трудом цеплялись разветвленными корнями за голые камни. Ветер часто отдирал их от ненадежной опоры и, измочаливая о булыжники, уносил вдаль.

Сергей Рогульский был капитаном и штурманом звездолета «Альгораб», Виктор Камаев — бортинженером и роботехником, Жанна Михальченко — медиком и специалистом по внеземной фауне и флоре. Стандартный набор профессий для того, чтобы успешно достичь незнакомой планеты и выполнить на ней свою работу. Полеты кораблей такого класса, несмотря на сверхсветовую скорость, обычно длились от нескольких месяцев до полутора лет, поэтому была предусмотрена смена дежурств. Кто-то бодрствовал положенное время, остальные погружались в анабиоз — ведь каждый хочет стареть на твердой земле, а не в кочующей среди звезд посудине. А чтобы дежурный не свихнулся от одиночества, в экипаж, как правило, включали пса. Когда-то Ролли бодрствовал непрерывно, но потом, щадя короткие собачьи годы, его все чаще стали погружать в анабиоз. Все обычно и естественно... Но надо же было такому случиться, чтобы в момент посадки, когда задание уже казалось выполненным наполовину, один из контуров энергоотсека внезапно замкнулся сам на себя…

Первые два дня, проведенные Рогульским в домике, были бесцветны и однообразны. Зато на третий, как будто специально для смены надоевших декораций, пошел снег — невиданный, роскошный, какой бывает лишь в боевиках о покорении ледяных миров. Пушистые хлопья, похожие на клочки растрепанной ваты, невесомо порхали в воздухе и, только слипшись десятками в сверкающие белизной комья, лениво опускались вниз.

«Вот это да! — думал Рогульский, надевая легкий прогулочный скафандр с подогревом. — Планетка-то, оказывается, не так скучна. Этот снегопад, по крайней мере, стоит того, чтобы заснять его голокамерой!»

Он вышел нагружу и сразу же по щиколотку провалился в искрящийся под лучом прожектора снег — изумительно мягкий, почти неощутимый. Сделал несколько шагов и обернулся: нечеткие впадины его следов затягивались на глазах. Белые хлопья беспорядочно кружились в воздухе, ежесекундно прилипая к суперглассу шлема, и вскоре Рогульский уже почти ничего не видел. Он протер лицевой щиток, затем, немного поколебавшись, снял с правой руки перчатку. Словно ожидая этого, одна из пушинок, настоящая великанша, села ему на ладонь.

Рогульский поднес руку к глазам. Нет, это, разумеется, был не снег. Пушинка не холодила руку — напротив, казалась теплой, как крошечный мохнатый зверек. У нее было едва заметное центральное утолщение, от которого отходили во все стороны миниатюрные белые «зонтики» на тонких ножках. Это напоминало головку одуванчика, но не ровную, шаровидную, а какую-то всклокоченную.

Вторая пушинка спикировала сверху, коснулась первой и словно приклеилась к ней. Рогульский нагнулся, взял пригоршню «теплого снега», сжал в кулаке. Получился рыхловатый комок. На поверхность его выступила влага, но не вода, скорее — сок, прозрачный и немного липкий.

Рогульский выбросил комок, вытер пальцы о бедро и достал голокамеру.

«Какой-то неизвестный органический полимер, — думал он, ловя наиболее интересные ракурсы для съемки. — Здешняя атмосфера, похоже, содержит активный слой, в нем происходят химические реакции и возникают такие вот чудеса. — Он запрокинул голову. Теперь казалось, что все пушинки, как мотыльки на свет, отовсюду слетаются к нему, целя непременно в лицо. — Красиво, черт возьми!»

«Снегопад» продолжался часа четыре. За это время искрящиеся сугробы поднялись чуть ли не до крыши домика. Рогульский велел роботам расчистить подступы к жилищу, но вскоре ему пришлось отменить приказание — «снег» начал таять.

«Худея», сугробы теряли свое недавнее великолепие, приобретали грязновато-серый оттенок, покрывались крупными маслянистыми каплями, которые, сливаясь, струйками сбегали с ноздреватых боков и собирались лужицами в размякших ямках. С невообразимой, по земным меркам, скоростью бескрайнее белое покрывало расползалось, обнажая проплешины, залитые темной, тускло отсвечивающей под неярким солнцем жидкостью. Наконец исчезли последние пятна «снега». Но потопа, который можно было предположить, не получилось — к вечеру вся жидкость бесследно просочилась под камни.
На следующий день Рогульский снова вышел прогуляться. Теперь, желая поскорее привыкнуть к здешнему воздуху, шлема он не надел, но вскоре пожалел об этом — усилившийся холодный ветер хлестко бил по щекам и швырялся, стремясь попасть в глаза, мелкими камешками. Пройдя метров двести и засняв несколько танцующих над поверхностью пылевых воронок, Рогульский повернул к дому.

И тут кто-то налетел на него сзади, ударил небольшим, но сильным телом под коленки и сбил с ног.

Бывают моменты, когда поздно рассуждать и принимать решения, когда единственный способ сохранить жизнь — отдаться во власть безошибочных рефлексов. Упав на спину, Рогульский сделал молниеносный кувырок через голову, вскочил и тут же ударил ногой напавшего на него зверя. Удар пришелся вскользь, но темный лохматый клубок с визгом отскочил в сторону. Рогульский глупо разинул рот. Перед ним, жалобно скуля, вертелся... Ролли.

Рогульский помотал головой. «Чушь, галлюцинация, — подумал он. — Отравился здешним воздухом... Ролли мертв. Я сам вынес его из корабля, опустил в первую попавшуюся ямку и забросал подвернувшимися под руку камнями. Помню, что очень торопился — дел еще было выше головы. Так кто же это? Фантом?»

Он присел на корточки. Недоверчиво, бочком-бочком, пес приблизился к нему и лизнул в нос.

«Это Ролли, — сказал себе Рогульский. — Пусть все медики на свете признают меня сумасшедшим, но это Ролли. И, значит…»